Прочитал научный материал западного журналиста, работающего в Москве:

Европейская среда побуждает мягко обходить явления, на которые не можешь повлиять. Автор и покритиковал, и нашел что-то хорошее и в киевской, и в московской политике — стараясь придерживаться максимально объективистского стиля.

На практике мы здесь находимся в обществах, которые без акцентуирования и радикализации любой темы готовы потопить ее еще «на взлете». Слишком много пассивных людей, приспособленцев и злых скептиков. Но они такие потому, что это их модель выживания в такой среде. И вот, чтобы добиться результата, приходится создавать довольно сильное давление — иначе, никто и с места не сдвинется. Но само это давление часто приводит к малопредсказуемым последствиям. Кроме того, даже «сдвинувшись» с места, люди очень быстро разочаровываются в новой теме — потому, что разочаровываются «в своем месте и своих результатах в этой теме». А дальше стандартный виток: «хуже уже не будет» — «все порвем и начнем заново» — новые стремления, к которым тоже быстро охладевают. Такое общество очень маневренно, отвергает «людей с принципами», и деспециализированно (все лезут в одну-две наиболее «ходовые» темы, иерархия строится по физиологическим признакам лидерства, не по результатам, на которые времени не хватает).

Так, в последние годы существования СССР произошло движение в сторону рыночной экономики. Оно было бы невозможно при актуализации всех её многочисленных потенциальных противников, сохрани те какие-то признаки власти. Поэтому все, что касалось разочаровавших социалистических моделей, жестко глушилось. Но единство внутри страны строилось в основном на политических моделях «левого» типа. Европейский тип общества достаточно легко отбалансировал бы такую тему. Там могут существовать одинаково успешные мировоззренческие оппоненты. Здесь насущная потребность в рынке вызвала пробуждение мировоззренческих моделей «правого» типа и — что отличает от Запада — категоричное вытеснение ими «левых». Массовое сознание не понимает «правую» политику как либерализм, оно ее понимает как национализм — это «больше патриотизма», «внимание к корням».

Но что, причем в достаточно мягкой форме, встало за этими моделями? Возвращение внимания к православию (сначала в виде художественных и архитектурных откровений), своеобразный культ помещичьей жизни и историй об аристократии (при том, что реальная доля этих слоев была низка и, как и все остальное, неустойчива — но здесь важен был миф, а не реальность. «Мохнатый шмель на душистый хмель»). Почему это важно в контексте феномена «развала СССР», который московская элита, как оказалось, во многом приписывает украинским партийцам, «внезапно» объединившимся с националистами? Этот сюжет, кстати, упоминает и наш автор. Важный момент, — потому, что когда «великорусские» партийцы и активисты начали вовсю переключаться на познание «исконной духовности» и аутентичного дворянского образа жизни — так же поступить аналогичные им слои «в республиках» заведомо не могли. Там политика «правого» уклона, «внезапно», имеет свои мифы, совсем другие, и никак не интегрированные с московским. Или кто-то себе представлял, что человек, считающий себя «солью земли», скажем, на винниччине — начнет вдруг грезить об образах Андрея Рублева, дворянских гнездах и московских патриархах? В западном обществе баланс бы обеспечился сам собой, потому что «левые» в политике сохранились бы, сохранив и центростремительные модели. Но здесь они должны были полностью «оставить поляну», чтобы «расчистить путь» всей ватаге, как водится.

Что бы тогда могло спасти от той самой пресловутой «геополитической катастрофы» такого типа общество? Как только возникло намерение двигаться «ближе к капитализму», еще в позднем СССР, стоило сразу начинать формирование нового «правого» политического мифа, который бы, с одной стороны, заменил «не сработавший» левый, но и, по большей части, вытеснил старые «правые» мифы, антагонистические. «Победославие» не сработало в таком качестве, потому что не обладало сколько-нибудь развернутой мотивированной ретроспективой.

Автор много рассказывает о мифологии — не в смысле «лжи», а в смысле исчерпывающей картины мира, к которой стремится человек, не желающий копаться в смыслах до состояния потери мотивации и продуктивности. Он отмечает, что война на востоке Украины, в которой еще очень рано ставить точку, во многом ведется, в части идеологической подпитки, постмодернистски — по теории наций Бенедикта Андерсона, рассказывающего о них как о «воображаемых сообществах». В ходе этой войны сама Россия становится гораздо ближе к западному формату «nation-state», постепенно отбрасывая имперские рудименты, не показывающие существенных результатов.

Знаете ли вы, что в американской культуре эстетика и модели поведения, характерные для людей с потенциально националистическими симпатиями, без особого вреда для общества обыгрываются в образе супергероя Бэтмена:
а также в «готическом» косплее:
Обсудите с друзями: